Тонкое искусство перевода художественной литературы

В Великобритании набирает популярность современная иностранная художественная литература. И здесь крайне важен правильный перевод. Лучшие переводчики Англии делятся своими секретами в этой статье.

В прошлом году я решила побаловать себя новым экземпляром книги Франсуазы Саган «Прощай, грусть!» - романа, который всегда нравился мне, с тех пор как я прочитала его ещё подростком. Его восхитительную первую строку в переводе Айрен Эш с французского языка я знаю наизусть: «Меня наполняет странная меланхолия, которую я не решаюсь назвать печальным и прекрасным именем «грусть»». Но какое издание выбрать? В конце концов я решилась на что-то совершенно новое и роскошное – и я купила себе издание Penguin Modern Classics в переводе Хизер Ллойд.

Через несколько дней, лёжа в постели, я начала читать. Моё потрясение было огромным! «Это моё странное новое чувство, захватившее меня своей сладкой истомой, таково, что мне не хочется величать его прекрасным, торжественным именем «печаль»», - первое предложение прозвучало для меня так, будто его написал робот. Ещё какое-то время я упорно продолжала, говоря себе, что глупо цепляться за одну-единственную версию, как будто она священная, и что, возможно, я скоро полюблю этот новый, несомненно, очень умный и более точный перевод. Однако довольно скоро я сдалась. Какой бы синтаксически корректной ни была эта проза, она потеряла для меня всю свою магию. Это было похоже на то, как если бы я пошла купить шелковое вечернее платье, а вернулась домой с нейлоновым комбинезоном.

На прошлой неделе я рассказала об этом опыте Анне Голдстейн, признанной переводчице итальянской романистки Елены Ферранте. Она засмеялась. «Я понимаю, что ты хочешь сказать, - ответила она мне по телефону из Нью-Йорка. – Я отношусь к Прусту так, как будто бы он Скот-Монкрифф [К.К.Скотт-Монкрифф опубликовал свой английский перевод "A La recherche du temps perdu"  («В поисках утраченного времени») как "Remembrance of Things Past"  («Воспоминание о прошлом») в 1920-х гг.]. Я не читала последние переводы, да и не хочу. Я очень привязана к его переводу, несмотря на то, что всё время говорят «он сделал то» или «он сделал это»». Если Голдстейн и осознаёт, что для многих людей она теперь будет единственной переводчицей «Моей лучшей подруги» и других романов, входящих в неаполитанскую тетралогию-бестселлер, то она не подаёт вида.

Перевод имел и имеет значение. И если вам интересно, как по-разному он может влиять на читательский отклик на книгу, я рекомендую вам сборник эссе Тима Паркса «Откуда я читаю», где он задаётся интересными вопросами о мировом рынке художественной литературы, а также блестящее исследовательское эссе Джулиана Барнса (2010) «Переводя “Мадам Бовари”». Но, возможно, именно сейчас перевод важнее, чем когда бы то ни было, потому что наконец-то зарубежная литература неожиданно нашла своё место в Великобритании – на острове, где прежде она с трудом привлекала значительное количество читателей. Как это случилось? Трудно сказать. Но возможно, это началось со скандинавских криминальных саг (Стига Ларссона, Хеннинга Манкелля, Ю Несбё и др.), которые мы все начали поглощать в огромных количествах на рубеже веков. Затем появилась серия романов-исповедей Карла Уве Кнаусгора «Моя борьба», переведённая с норвежского Доном Бартлеттом и ставшая для многих странным новым пристрастием (первый том вышел в 2009 г.). И наконец случилось появление великолепной Елены Ферранте. В это время в прошлом году Ферранте была повсюду. Все мои друзья-книголюбы либо уже прочитали её, либо как раз собирались это сделать.

Естественно, издатели и книготорговцы стремятся извлечь выгоду из наших новых экзотических «аппетитов» (использование слова «обналичить» кажется слегка неуместным в таких возвышенных обстоятельствах). Почти каждую неделю рекламные агенты присылают мне какие-нибудь новые или ранее неизвестные (у нас) иностранные романы. Среди полученных мной в этом году я настоятельно рекомендую «Мадонну в шубе» Сабахаттина Али – турецкий роман 1943г. (перев. Морин Фрили и Александр Доу); «За день до счастья» Эрри Де Лука– итальянский роман 2009 г., тоже из Неаполя (перев. Джилл Фаулстон); и самый захватывающий роман – «Просыпающиеся львы» израильской писательницы Айелет Гундар-Гошен (перев. Сондры Сильверстон). Между тем издательство «Daunt» только что выпустило иностранную книгу, которую я прочту в ближайшее время, - «Мари» французской писательницы Мадлен Бурдукс (перев. Фейт Эванс). Шикарная книга, очень подходящая для чтения летом, она была написана в 1940 г. Действие происходит в 1930-е гг. в Париже. Это история о женщине, которая состояла в счастливом браке и у которой случился страстный роман с более молодым мужчиной. Книгу сравнивали с произведениями Пруста и Вирджинии Вульф.

«Существуют книги, чей успех очень локален, - говорит Адам Фройденхайм, издатель «Пушкин Пресс» и человек, познакомивший меня с русской писательницей Теффи (и с Гундар-Гошен). – Но лучшие художественные произведения, по-моему, почти везде найдут своего читателя». Для него, как и для других издателей, специализирующихся на переводной литературе («Харвилл Секер» (Harvill Secker), «Портобелло» (Portobello), «И другие истории» (And Other Stories), «МакЛехоз Пресс» (MacLehose Press) и т.п.), цель заключается в том, чтобы просто опубликовать выдающуюся книгу. Тот факт, что она переведена с другого языка, «не является решающим». Это, в свою очередь, объясняет растущую популярность зарубежной литературы – изменение, которое он, как и Анна Голдстейн, считает достаточно реальным, чтобы оно стало постоянным. Просто-напросто сейчас есть много переводных книг, их обложки привлекательны, их предисловия информативны, их переводы, по большей части, - самостоятельные произведения искусства.

Ещё один признак изменений - в прошлом году издательство «Waterstones» запустило ежемесячный проект «Классика, открытая заново» (Rediscovered Classics) выпуском «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган. Сначала я была счастлива, но затем, мягко говоря, разочарована, обнаружив, что это издание «Penguin Modern Classics», сложенное в магазинах в ожидании новых читателей. Поэтому сейчас я хочу сказать следующее: если вы попробовали читать его и вам не понравилось, пожалуйста, попытайтесь снова, только на этот раз доверьтесь роскошному переводу Айрен Эш 1955 года. Я готова поспорить, что история о девочке-подростке Сесиль, которая во время каникул на золотой Ривьере узнаёт, что её любимый папа собирается повторно жениться, очарует вас, вне зависимости от того, находитесь ли вы у бассейна или сидите дома в Британии, наблюдая за дождём.

Дебора Смит, корейский - английский: «Хан Канг очень великодушна… она называет переводы “нашими” книгами»

Дебора Смит и Хан Канг (Фото)

Дебора Смит – переводчица «Вегетарианки», романа корейской писательницы Хан Канг; они вместе получили Международную Букеровскую премию 2016 года. Она также является переводчицей более позднего романа Канг «Человеческие законы» и книг другой корейской писательницы Бэй Су. Она живёт в Лондоне, где недавно открыла некоммерческое издательство «Tilted Axis Press». Первой изданной книгой стал роман «Трусики» Сангиты Бандиопадхьей, переведённый с бенгальского языка Арунавой Синха и уже распроданный.

Я сама начала заниматься корейским языком в 2010 году, перед тем, как поступила в магистратуру по корееведению в Школе восточных и африканских исследований [в Лондоне]. Выбор корейского языка был абсолютно случайным. У меня просто было желание стать переводчиком. Я любила читать и писать, и я всегда хотела изучать какой-нибудь язык. Мне было 22 года, и я могла говорить только по-английски, от чего мне было немного неловко. Я знала, что корейский язык здесь мало кто изучает, и это делало его для меня интересным: я чувствовала, что могла бы найти здесь свою нишу. Не знаю, насколько трудно было изучать этот язык: мне не с чем сравнить. Но я научилась только читать по-корейски. Мне до сих пор трудно разговаривать по-корейски.

Я не влюбилась в корейский язык. Я хотела быть переводчицей, потому что люблю английский. Некоторые стороны корейского кажутся мне очень красивыми, но этот язык не вызывает во мне такого резонанса, как английский. Скорее я полюбила некоторых писателей. У корейского есть свои языковые особенности. Это язык со структурой «субъект – объект – глагол», так что большое количество информации переносится в конец предложения. И корейские писатели часто используют это для создания напряжения. Кроме того, это язык, подчёркивающий формальности и использующий формулы вежливости. Корея – традиционно конфуцианское общество, что означает иерархию, основанную на возрасте. Но эти тонкости требуют мало внимания, т.к. являются неизменными. Гораздо труднее передать часто встречающиеся двусмысленности и повторения. Повтор слов в английском языке не создаёт такого же поэтического эффекта, как в корейском. И корейские сравнения более свободны: вы не уточняете, в чём именно одна вещь похожа на другую. Для английского читателя это просто не работает, он будет думать: «Это звучит как-то не так». Таким образом, я делаю их менее свободными, но, надеюсь, не скучными.

До сих пор я работала только с двумя писателями. Хан Канг хорошо знает английский, так что она читает мои переводы, а потом обсуждает их со мной. Она не относится к тем кошмарным авторам, о которых иногда говорят переводчики. Она всегда великодушна в процессе сотрудничества. Она считает, что перевод сам по себе является искусством и творчеством и что переводы – это «наши» книги. Бэй Су не говорит и не читает по-английски, но сама переводит с немецкого на корейский и поэтому тоже считает перевод творческим письмом. Она думает, что мне виднее, как заставить книгу «жить» на моём языке.

Я не хочу выдавать себя за какого-то колониального первопроходца. Есть другие переводчики, много лет работающие с корейской литературой. И только на том основании, что они не получили большой приз, нельзя говорить, что они не проделали важную работу. Но ещё хватит на всех! Корейская литература невероятно сильна. Она динамична и разнообразна. Мы находимся в центре больших изменений: книги подобные «Вегетарианке», популярные и одобренные критикой, заставили читателей, издателей и продавцов книг сильнее заинтересоваться переводом вообще. А так как только небольшой процент книг публикуется в переводе, они все как будто несут не себе особую печать. На книжный рынок в итоге попадают только лучшие из лучших книг!


Энн Годлстейн, итальянский - английский: «Я не создаю что-то новое. Я не считаю, что моя работа заключается в том»


Энн Голдстейн, переводчица Елены Ферранте: «Так странно быть знаменитым переводчиком, это абсолютно неожиданно». Фотограф – Питер Росс / Уолл Стрит Джорнал

Энн Голдстейн лучше всего известна как переводчица неаполитанской тетралогии романов итальянской писательницы Елены Ферранте. Продано более миллиона копий этих романов. Она редактировала полное собрание сочинений Примо Леви, за которое она получила членство в переводческом обществе Гуггенхейма, и работала над книгами Алессандро Барикко и Джакомо Леопарди. Её перевод книги Пьера Паоло Пазолини «Уличные дети» (Ragazzi di vita) будет опубликован в следующем месяце. С 1980 года она является начальником отдела рукописей «Нью-Йоркера».

Я стала изучать итальянский после того, как мне исполнилось тридцать, начав брать еженедельные уроки языка с несколькими своими коллегами. Меня вдохновляло на это желание прочитать «Божественную комедию» по-итальянски, и я увлекла за собой всех остальных. Затем, лет пять спустя, в 1992 году, тогдашний редактор «Нью-Йоркера» Боб Готтлиб получил рукопись на итальянском языке. Она принадлежала Альдо Буцци и была прислана редактору карикатуристом Солом Стейнбергом, другом Буцци. Боб хотел написать Солу записку и попросил меня прочитать текст, чтобы понять, как ему ответить. Я прочитала книгу, она мне понравилась, и я решила попробовать её перевести. А Боб её издал. Через год после этого кто-то попросил меня перевести мою первую книгу. Так странно быть знаменитым переводчиком, это абсолютно неожиданно! Сама идея, что какой-нибудь переводчик вообще может быть широко известным, поразительна для меня.

Мой устный итальянский не настолько хорош, как письменный, но я люблю этот язык, поэтому я стала его учить. Он очень красивый: музыкальный, экспрессивный. В нём есть много мелких деталей, которых нет в английском, например, вы можете добавлять к словам суффиксы, чтобы передать всевозможные тонкие нюансы. Самый известный – это “-issimo”, но существует и много других. Я предпочитаю сохранять близость к тексту, когда перевожу. Конечно, он должен хорошо читаться на английском. Но я не романист. Я не переписываю, не создаю что-то новое. Я не считаю, что моя работа заключается в этом. Над третьим или четвёртым черновиком я могу работать уже без оригинального текста. Но в конце я возвращаюсь к нему, чтобы убедиться, что я не отошла от него слишком далеко. Я не работала в тесном сотрудничестве со многими писателями, потому что многие из тех, кого я переводила, уже умерли, и вот ещё есть Ферранте, «отсутствующий» писатель. Я общалась с ней через её издателей. Она не вмешивается в мою работу, сказав, что доверяет мне, и это было похоже на комплимент.

Успех её романов был поразительный, это феномен. В них есть что-то совершенно неотразимое помимо того, что они очень легко читаются. Я не критик, и я не читала много современных романов, но люди, которые читали, говорят, что ничего подобного больше нет. Есть что-то особенное в её взгляде на эмоциональные взаимоотношения. Они исследуют вещи, которые, возможно, вы не стали бы исследовать самостоятельно. Сначала я перевела «Дни одиночества» [о женщине, которая сталкивается с «отсутствием смысла», когда её муж покидает её]. Мы все должны были сделать перевод первой главы, и потом выбрали меня. Я помню, как я была полностью захвачена книгой. Она настолько мощная! Это история, знакомая нам всем, но автору удалось сделать её более интенсивной, более интересной.

Встречусь ли я с ней когда-нибудь? Не знаю. Мне это было бы интересно! У меня такое сильное впечатление от неё, полагаю, оттого, что я прочла её книги так много раз. Я с ней тесно связана, даже несмотря на то, что на самом деле между нами нет никаких отношений. Я только что перевела её «Осколки» (Frantumaglia) – сборник её писем, интервью и более личных эссе. Книга создаёт сильное впечатление, что её автор – человек очень умный, думающий обо всём по-своему, много прочитавший и способный ненавязчиво использовать это. Она очень аналитична и критична, имеет своё собственное мнение, не любит терять время зря. Если бы я получила от неё электронное письмо с просьбой встретиться? Да, это бы меня слегка взволновало. И заодно мне бы пришлось потренировать свой итальянский.  

Эдит Гроссман, испанский - английский: «Я думала, что сидеть дома и переводить – гораздо веселее, чем играть с обезьянами»

Эдит Гроссман: «Я работаю столько часов, сколько моё тело в состоянии выдержать». 

Эдит Гроссман лучше всего известна своими переводами работ Марио Варгаса Льосы, Альваро Мутиса, Мигеля Сервантеса и Габриеля Гарсия Маркеса (который однажды сказал, что предпочитает свои работы в переводе). Гарольд Блум отметил её перевод «Дон Кихота» 2003 года за «чрезвычайно высокое качество её прозы». Она получила ПЕН (медаль Ральфа Манхейма за перевод) в 2006 году и приз Испанского Института королевы Софии за перевод в 2008 году «Рукописи пепла» Антонио Муньоса Молины. Она живёт в Нью-Йорке.

Первый сделанный мной перевод относится к началу 70-х годов. Сейчас мне 80 лет, значит, тогда было 30. Приблизительно. Я изучила испанский и не знала, что мне делать. Я думала, может, стану устным переводчиком или ещё кем-нибудь. Но потом я училась в аспирантуре и думала: «Ладно, стану литературным критиком». Мне нравилось писать о книгах. Я специализировалась на испанской и латиноамериканской литературе.

Потом один мой друг, издававший журнал, попросил меня перевести фрагмент из аргентинского писателя Маседонио Фернандеса, и я сказала: «Рональд, я не переводчик, я критик. А он ответил: «Эди, называй себя как хочешь, просто переведи этот чёртов отрывок». И я перевела его. Маседонио был самым эксцентричным человеком и писателем, которого только можно себе представить. Я перевела отрывок под названием «Хирургическая операция психической экстирпации». И я хочу сказать, это было действительно чудесно. Это была процедура, при которой вам вырезают определённые участки памяти. Прямо как в телевизионной научной фантастике. Мне казалось, что сидеть дома и переводить – гораздо веселее, чем играть с обезьянами. Мне не нужно было одеваться, чтобы идти на работу. Я могла курить, сколько мне заблагорассудится. И я подумала: «Вот это идеально! Это идеальная работа для меня». Так я начала переводить всё больше и больше.

Однажды мой знакомый агент позвонил мне и сказал: «Было бы тебе интересно переводить Габриэля Гарсиа Маркеса?». И я ответила: «Ты издеваешься?». Надо было переводить его великую книгу «Любовь во время холеры». Эта работа заняла шесть или семь месяцев. Я имею в виду, что поскольку нет никакого профсоюза, представляющего нас, то я работала, как правило, семь дней в неделю и столько часов в день, сколько моё тело было в состоянии выдержать. Сейчас-то это становится уже чисто физической проблемой – сколько я могу высидеть за столом.

Я всегда сначала читаю книгу. Хотя одна моя подруга переводчица сказала мне, что никогда сначала не читает книгу. И я подумала: «Вау, вот это подход!». Ты полностью занимаешь позицию читателя и каждый раз, переворачивая страницу, удивляешься. Так что я попробовала этот способ и мне даже понравилось, хотя я была глубоко убеждена в преимуществе предварительного прочтения книги. Я не произвожу много исследований или подготовительной работы. Я всегда была того мнения, что всё, что мне нужно знать, писатель сообщит мне.

Не существует такого явления, как буквальный перевод: языки – абсолютно разные системы, и вы не можете наложить испанский на английский или наоборот. У английского языка свои структура и собственный словарный запас, а у испанского – свои, и они не занимают одно и то же место. Если вопрос в том, что я не могу перевести отрывок из-за того, что там есть незнакомые мне слова и я не могу найти их нигде: ни в интернете, ни в моих словарях, - тогда я спрошу у автора. Если же автора больше нет с нами, тогда я, как говорится, сымпровизирую и просто сделаю всё, что в моих силах.

Мне приходилось перечитывать переводы, которые я сделала, потому что я использовала их на занятиях по современной латиноамериканской литературе, которые я веду. И я всегда нахожу целые страницы, которые я бы полностью переделала. Но, знаете, это было лучшее, на что я была тогда способна, так что я не могу сожалеть об этом.

Книга, которой я особенно горжусь, - это сборник стихов «Укромные уголки», написанный поэтом 17 века Гонгорой, и это самая сложная поэзия, с которой я когда-либо встречалась на каком-либо языке. Очень сложные структуры. И это абсолютно прекрасные, роскошные стихи. И я подумала: «О Боже! Если я смогу сделать это, я смогу запрыгнуть одним прыжком на высокие здания, - для меня не будет ничего невозможного.

Я думаю, «Дон Кихот» нравится мне больше других книг. Я просто влюблялась в этот роман снова и снова. В начале 2000-х годов меня одновременно ужасала и захватывала перспектива перевести его. Я упомянула об этой работе в записке к Гарсиа Маркесу; позже, когда я говорила с Гарсиа Маркесом по телефону, его первые слова были: «Итак, я слышал, Вы изменяете мне с Сервантесом».

Я часто думаю о письменном переводе как слуховой/оральной практике. Вы должны быть в состоянии слышать язык оригинала. Вы должны быть в состоянии слышать тональности, способы, которыми язык указывает на ум или класс говорящего. Вы должны быть в состоянии слышать это (в моём случае по-испански). А затем вы должны быть в состоянии высказать это по-английски. Знаете, один идиот спросил у Грегори Рабасса, первого переводчика «Ста лет одиночества» Гарсиа Маркеса, достаточно ли хорошо он знает испанский, чтобы сделать это. И Грегори ответил: «Вы задали мне неправильный вопрос. На самом деле вопрос в том, достаточно ли хорошо я знаю английский». 

Джордж Сиртеш, венгерский - английский: «Никто не будет читать вас так тщательно, как ваш переводчик»



Джорж Сиртеш – поэт и переводчик. Он родился в 1948 г. в Будапеште, в восьмилетнем возрасте попал в Англию в качестве беженца и уже взрослым заново учил венгерский язык. Он перевёл многих венгерских писателей, включая Имре Мадача, Шандора Мараи и Ласло Краснахоркаи (лауреата Международной Букеровской премии 2015 года). Он получил премию Дери за перевод «Трагедии человека» Мадача и Европейскую премию за поэтический перевод «Новой жизни» Раковского.

Из нас четверых, переходивших в 1956 году границу Австрии, только мой отец говорил по-английски. То, что он мог сказать, он помнил из своей школьной программы. А у меня была двуязычная книга А.А.Милна «Сейчас нам шесть лет», из которой я узнал полезные слова: «и, но, так…».

По прибытии в Англию мои родители настояли на том, чтобы мы говорили по-английски с самого начала. Мы пошли на языковые занятия для беженцев, а родители, говоря по-венгерски между собой, к нам обращались всегда по-английски, хотя мама и сама ещё только учила язык. Это было трудно для моего младшего брата, но я, уже восьмилетний, должно быть, справлялся очень хорошо: за несколько месяцев я оказался одним из лучших в классе в английской школе в Лондоне. И так продолжалось в течение нескольких лет школы: без венгерских книг, без венгерских друзей, я забыл венгерский язык.

Когда я начал сочинять стихи в 18 лет, было естественно писать их по-английски. Я пять лет посещал школу искусств, всё время писал, мне повезло с наставниками, и я уже опубликовал три книги ко времени моего первого возвращения в Венгрию в 1984 году, в 35-летнем возрасте. Именно тогда меня попросили переводить стихи с венгерского на английский. Поначалу мне нужна была помощь, но через пару лет я уже работал самостоятельно. Поэзия, которую я переводил, многому научила меня и обогатила мои собственные стихи. Через стихи я узнал другие голоса и другие приёмы. Потом появилась беллетристика.

Мой способ работы с беллетристикой обычно такой: прочитать первую главу или около того, а потом уже садиться за работу. Это далеко не научно. Если сказать мягче, то это не педантично. Я внимательно прислушиваюсь к тембру голоса и ищу похожий голос на английском, который мог бы по-английски передать опыт, испытанный читателем оригинала на венгерском. Отсюда начинается повествование.

Обычно мы думаем о переводе как о работе со словарями, но это только самое начало. Литературная точность включает в себя идеи эффекта, темпа, регистра, интенсивности и много чего ещё. Не всегда находится точный эквивалент слову или фразе – важен эффект, который они оказывают. Отчасти эффект – это субъективная оценка, но и всё письмо таково. В английском языке нет средств для передачи будапештского сленга. Слово «меланхолия» не несёт в себе ассоциаций венгерского слова bús (произносится как [буууш]), которое связано с целым литературным периодом, поэтому необходимо искать какое-то эквивалентное ощущение.

Большинство переводимых мною авторов уже давно умерли. Мёртвые не спорят. Лучшие из живых – такие, как Ласло Краснахоркаи, «слышат» перевод так же, как и мнение издателя, и доверяют переводчику, который по определению не может быть совершенным. Мы с ним редко разговариваем, пока перевод находится в процессе.

Переводчики – это глубокая, очень сфокусированная компания. Я искренне восхищаюсь ими. Никто не будет вас так тщательно читать, как ваш переводчик. В таком языке, как английский, удобно расположившийся в огромном мягком кресле, потрясение от чужеродной чувствительности, входящей в английский язык, может стать наслаждением. Международная Букеровская премия – это способ растормошить нас от этого комфорта. И через много лет я по-настоящему начинаю думать, что переводная литература становится менее любопытной.

Дон Бартлетт, норвежский, датский, шведский, немецкий, испанский - английский: «Я обошёл весь Осло в поисках места убийства»


Дон Бартлетт: «Надо просто принять, что ничто не совершенно».

По завершении магистратуры в области литературного перевода в Университете Восточной Англии в 2000 году Дон Бартлетт переводил датских и норвежских авторов, среди которых – Ю Несбё, Ларс Соби Кристенсен и Рой Якобсен. Он перевёл шеститомную автобиографию Карла Уве Кнаусгора «Моя борьба», которая была провозглашена литературным феноменом. В этом году была опубликована пятая часть – «Должен пойти дождь». Бартлетт живёт в Норфолке со своей семьёй.

Когда я начинал как фрилансер, я помню, издатели говорили нам: «Переводы просто не продаются». Думаю, читатели были слегка подозрительно настроены и боялись более академичных переводов. Но это полностью изменилось. Всё началось в 1990-е годы – я всегда смотрю на это с нордической точки зрения – с книги «Мисс Смилла [и её чувство снега]» Петера Хёга, а затем, конечно, Стига Ларссона. Издатели начали становиться чуть более смелыми.

Я изучал немецкий язык в университете, работал в Австрии и Германии, переехал в Данию, затем вернулся в Англию и женился на испанке, что подразумевало освоение испанского языка. И я начал больше читать по-норвежски. Но у человека всего одна голова, и невозможно сконцентрироваться сразу на всём, поэтому пока один язык расцветает, другой атрофируется. Приходится просто принять, что ничто не совершенно. Когда я перевожу, лучше жить в Соединённом Королевстве, потому что тогда вокруг меня – английский язык, и все вокруг что-то говорят, и я могу подумать: «Да! Вот оно!».

Мы хорошо ладим с Карлом Уве. Я отправил ему 50 страниц, чтобы проверить, уловил ли я нужный тон. Он написал в ответ: «Да, это я»

Бывают времена, когда приходится ехать в Норвегию, чтобы провести исследование. Когда я начал работу над романами Ю Несбё, я провёл целую вечность, бродя по улицам Осло, обнаруживая, что где располагается, где было кладбище, где находился убийца. Однажды я поехал в Осло, потому что меня особенно озадачило описание лыжной мачты, которых нет в Англии. Я забрался на холм, когда было снежно и туманно, и в конце концов я увидел эту мачту, так что теперь я мог быть уверен в переводе. Обычно можно перевести слова, но это получится многословно и не так энергично и ярко, как в оригинале. И ещё культура: норвежцы не всегда ведут себя так же, как и мы. Они всегда «вскидывают свои руки в воздух» в этих романах, и это не очень по-английски. Всегда присутствует противоречие между сохранением верности оригиналу и «читабельностью». У Кнаусгора очень длинные предложения, разделённые только запятыми, и хочется воссоздать такую интенсивность, а не разделять её двоеточиями и точками с запятой, хотя это, вероятно, было бы более приемлемым английским стилем.

В случае Ю Несбё найти правильный голос мне помогла визуализация Гарри [Хоула] – главного героя, размышляющего о том, что он за человек. С Кнаусгором, от первого лица, было труднее. Было тяжело проникнуть в Карла Уве. Я встречался с ним, пытался понять, что за человека я описываю. Я знаю, что об этом можно спорить, но все персонажи в каком-то смысл реальны: Карл Уве существует, его жена, его друзья… Так что я не хотел понять что-нибудь слишком неправильно.

Мы хорошо ладим с Карлом Уве. Я сначала отправил ему 50 или 60 страниц первого романа и спросил, уловил ли я нужный тон и голос. Он написал в ответ: «Да, это я». После этого он сказал, что не хочет стоять у меня за спиной. Я задавал ему вопросы об отдельных кусках текста, но он не вовлекался по-настоящему. Но он просматривал книги. Куда бы он ни ехал, конечно, ему приходится читать отрывки, так что важно, чтобы он чувствовал тот же самый ритм, как если бы это она написал их. 

Мелани Маутнер, французский - английский: «На юге Лондона можно услышать так много английских языков



Лучше всего известная переводом работ руандской писательницы Сколастик Муказонги, до того как стать переводчиком, Маутнер читала лекции по социологии. В 2013 году она получила членство в Хоторндене за перевод сборника Муказонги «Игуифу» (L’Iguifou). В 2014 году она получила премию "Французский голос" (the French Voices Award) за перевод первого романа этой писательницы «Мадонна Нила». Она также является участницей коллектива лондонских писателей «Поэтическая кухня Малики» (Malika’s Poetry Kitchen).

Когда я переводила «Мадонну Нила», там было много незнакомых мне терминов, о которых мне нужно было узнать, например, «африканский воск». Гуляя по аллеям рынка Брикстон, я зашла в магазин тканей, где я и узнала значение этого термина – специфический процесс окрашивания при помощи воска и завязывания узлов на ткани. В то время такая ткань использовалась для пошива модных женских платьев и мужских халатов. Так как я читала в то время произведения Чимаманды Нгози Адичи, я поняла, что наилучшим переводом будет «обёртка».

Вот как я перевожу: сначала я читаю книгу целиком, а также другие книги этого автора, чтобы в моей голове сформировалось звучание и чувство этой прозы. Вызов в том, чтобы найти похожее звучание по-английски. Будет ли Сколастик Муказонга звучать так же, как Джамайка Кинкейд, Тони Моррисон или Бернардин Еваристо? Помогла прогулка по Брикстону. Именно в брикстонской библиотеке я впервые наткнулась на рассказы этой руандской писательницы. На юге Лондона можно услышать так много «английских языков»: африканский, Африки Карибского бассейна, латиноамериканский. Муказонга пишет на классическом, лирическом французском. Представьте себе Чинуа Ачебе или Надин Гордимер. Мне нужно найти тёплый, нежный, живой и мягкий нейтральный английский. Я знала, что сохраню все киньяруандские слова, описывающие растения, ткани, еду и духовные ритуалы.

Что требуется? Много читать и много слушать богатое разнообразие английских языков, на которых говорят сегодня. Моя задача как переводчика – слышать текст с его плавностью, ритмом, синтаксисом, регистром и дикцией, заново услышать его в моей голове. Работа состоит в том, чтобы заново изобрести текст. Я хочу, чтобы новый читатель слышал текст так, как я слышу его, читая его на французском языке, с его текстурой и цветом, как будто входя внутрь живописи, в землю, в звуковой ландшафт

Как и в любом письменном сочинении, самая трудная часть работы – это редактирование черновиков. Это медленная работа с целью убедиться, что читатель не споткнётся или не наткнётся на неподходящее слово или предложение. Я сразу целиком пишу первый черновик, а потом переписываю его до тех пор, пока он не начнёт восприниматься так, как если бы этот текст был написан по-английски.

Я не встречалась с автором, но мы переписывались по электронной почте после того, как я отправила ей свои вопросы. Мне повезло, потому что со мной невероятно щедро делятся советами очень многие опытные и признанные переводчики. Это очень живое, поддерживающее сообщество, с множеством мастер-классов, летних школ и конференций, на которых новички могут учиться у профессионалов. А как читатель я невероятно благодарна переводчикам, воссоздавшим миры Яцека Ньюго-Бадера, Эрри де Лука и Йозефа Рота, а именно: Антонии Ллойд-Джонс (с польского), Даниэль Валин (с итальянского) и Стефану Песнелу (с немецкого).

Источник


поделиться

комментарии
или войдите, чтобы оставлять комментарии

Катерина Руденко: "...следует учиться на своих ошибках и это правда, их нельзя игнорировать, но они не повод сдаваться.."

2016-07-29

Знакомство с переводчиком

Интерес к языкам у Катерины  родился из увлечения немецкой поп-музыкой еще в школе. Но окончательный выбор на профессию переводчика пал после месяца волонтерской работы чемпионата Европы по футболу 2012.